Рекламный баннер 990x90px header-top
Рекламный баннер 990x90px header-bottom
МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994)
МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994)
Продолжение.
... Мне тогда шёл девятый год… ну да, в одиннадцатом году это было, и в ту пору мамка на пенькотрепальную фабрику ходила, и вот раз приходить с работы и говорить:
- Пора и тебе, Маня, на работу.
И повела меня на бахшу. Подошли к бахшевнику, а он как начал матом садить:
- Тудыт-твою-растудыт-твою! Не успеют выскочить, а им уже работу подавай! Что я, манную кашу ей варить буду, чтолича?
А я стою и думаю: видно и вправду я такая уж никудышная. Но взял. И как же тяжело было на этой бахше работать! Бывало, начнется сбор огурцов, так цельными днями спину не разгибаешь. А надсмотрщик следом ходить и если заметить, что огурец пропустила, сорвёть его да как дасть им в спину! Аж подскочишь. А когда полотье начиналось, садка капусты... Ведь воду для поливки надо было таскать из речки, да по два ведра сразу, и бывало, девчата, что постарше, обгонють нас, маленьких, когда побежим в сарай за ведрами, похватають себе те, что поменьше, а нам и останутся большие, вот и таскаем их потом. Да все ж босиком, босиком. Бяжишь рано утром на эту бахшу, а трава росная по ногам так и хлышшыть, так и хлышшыть! И это еще ладно... летом-то, а в августе, во когда лихо от этой росы было! Она ж хо-олодная, долгая! Только, бывало, и поглядываешь на небо, когда ж это солнышко-то пригреить, чтоб её высушило!.. Но одна радость мне всё ж запомнилася, как первую получку дали. И всю - гривенничками новыми. Завязала я их крепко в косячок, пошла домой и от радости-то не шла, а бежала, да не улицей, а по заречью, там же крепко хорошо было летом ходить! И вот, помню, пройду немного, сяду, развяжу платок и начну считать: нет, не хватает одного гривенника! Стану искать... а трава ж кругом! Ползаю, ползаю по ней: ну где ж я его обронила? Ничего не найду, заплачу, пойду назад, пройду сколько-то, остановлюсь: дай-ка пересчитаю! Сяду, развяжу косячок... Теперь лишний. Обрадуюсь!.. А потом и подумаю: откуда ж лишний-то? Он же не мог обсчитаться, хозяин-то? Снова начну считать: или все, или не хватаить… Так до самого до дома и мучилася. Ну, наконец, пришла, стала мамке рассказывать, а она:
- Господи, какой же разум-то у тебя еще… Да завязала б покрепче в узелок и шла спокойно.
Ну, как же спокойно-то? Эти ж гривеннички новенькие блестящие - труд мой! Как же на них смотрела, как любовалася ими!
... Ходила я и грамоте учиться. Как сейчас помню: стоить учительница, а дети подходють к ней по одному и кланяются. Подошла и я, но не поклонилася, а руку ей протянула. Протянула руку, а она так-то посмотрела на меня да говорить:
- Руку учительнице подавать нельзя.
И не подала. Ка-ак все засмеялися! А мне и стыдно стало. И невзлюбила её сразу. И до самого конца ученья своего так ни разу к ней и не подошла с вопросом каким. А писали мы в школе грифелем на дошшечках, чуть побольше тетради те были и в рамочке деревянной. Зададуть тебе на дом столбик или два, вот и считаешь, а потом сотрешь тряпочкой и опять... Напишешь, закроешь ее и несешь в школу. И выучилася я писать буковки, а к холодам... До холодов-то ходила в школу в ботиночках таких, как шелковые всеодно были, вот и износилися быстро, надо обувку новую покупать, одёжу, а за что? Мамка и говорить:
- Хватить, выучилася. Похлебку сваришь и неучёная, а в церкови поминанье как-нибудь найдешь. Куплю я тебе книжку, вот и учись по ней.
Ну, просидела я зиму дома, а к весне ноги у меня и отнялися, стал всёодно как отсиделые. Всё лето и пролежала. Мать-то на работу ходить, а Динка с братцем укрутятся на улицу, вот я цельный день и одна. Придуть так-то вечером соседи:
- Ну, Дунь... как она?
- Да ляжить, не поднимается.
И еще монах к нам ходил, здо-оровенный такой был, плечистый. Нестором звали. Придёть, станить возле печки и глядить на меня. Гляну и я на него тахто, а у него глаза голубые-голубые! Другой раз и с час простоить возле меня, а мамка и спросить:
- Что ты, Нестор, смотришь-то на нее?
А он:
- Да ничаво, ничаво Ляксевна… - А говорили, что он так лечил: - Манечка твоя хорошая... выдерится она, Ляксевна, выдерится.
И выдралася я. Раз так-то крутилася-крутилася на лавке… слышу ж, там-то, на улице дети кричать, играють, вот и добралася кое-как до ухвата, оперлася на него, поднялася, подвигала к порогу. И только одно помню: какая ж радость в душе забилася, когда, наконец, улицу увидала! Светло-то как, солнышко светить, травка зеленая! Стою и смеюсь! А дети как бегали, так и бегають себе, никто на меня и внимания не обратил, что сама вышла, будто так и надо... и ладно.
... Зиму я просидела дома, а к весне повела меня мамка на фабрику:
- Будешь со мной работать, здесь хоть и трудно, но хорошо платють.
Привела в сарай, где работали, и вот как сейчас помню: стоять бородильшыцы и пеньку бородють. Перед каждой - шшеть, а на ней - в два ряда зубья острые… и бо-ольшие, с полметра, должно. Бярёть бородильщыца бородку пеньки, кидаить на эту шшеть и-и на себя ташшыть, и на себя... вот костра от нее и отсыпается, а когда отобьёть бородку от костры, так пенька пышная становилася, мягкая, и называлася уже не бородкою, а папушею. Перед каждою бородильшыцей кон ляжить, и как только набъёть она его до верху, так и отнесеть к приемшыку, а тот уже стоить, выворачиваить эти папуши, смотрить: как она сбородила, сколько? Хорошая бородильшыца четыре пуда за день могла набородить, копеек по пятьдесят зарабатывала. Осмотрелася я чуть, а мне и говорять: вон из-под тех-то и тех-то бородильшыц костру вынимать будешь. Должна я была, значить, подойти к каждой, набрать в постилку костры, снести ее на грогот и высыпать в него... Что за грогот?.. Да грогот этот с нашу печку был, метра два над полом, и сейчас как сыпанёшь костру в него, так он и закрутится, костра отсеивается, отсеивается и когда, наконец, останется от нее одна брызга, то должна я ее отнести к той бородильшыце, у которой и выбрала. Ну, проработала первый день на этом гроготе и аж задохнулася! Всё-ё казалося, что забила пылишша все мои легкие и ни-икак не могу прокашляться, ни-икак не продохну!
- Ма, - говорю вечером, - крепко ж трудно! Лучше я опять на бахшу пойду, там хоть и тяжело, но все ж на воздухе.
- Привыкнешь, - только и ответила.
И осталась я, И привыкла.
Кончали работать в шесть часов, а летом в эту пору солнце высоко-о стоить! Тепло, зелень кругом, до деревни километра четыре, и вот идем, бывало, песни кричим. Весело-то так! А ходили мимо бахши, и подруги-ровесницы, что там осталися, всё-ё завидовали: мне-то на фабрике платили двадцать копеек за день, а им только по десять.
... Фабрика, где я работала, была Карачевского купца Собакина Ивана Ивановича, а жена нашего управляющего меня очень любила и, всё бывало так-то и дасть какое поручение легкое. А однажды послала меня за ножницами к этому самому купцу Собакину. Пришла я. Зашла к ним в дом - никого нетути... А кругом чистота, пол блястить, как зеркало! Крадусь я так-то по этому полу... к постелям, похватаюсь за одну, за другую, а они бе-елые стоять, что из снега! Думаю себе: да как же и спать-то на таких?.. должно, что на снег лечь, то на эту постель. А Людмила Васильевна, жена Собакина, где-то сидела да наблюдала за мной, и когда я стала выходить, вдруг вижу: у двери медведь на задних лапах стоить! Обмерла прямо!.. И тут она как расхохочется! Уж так смеялася, так смеялася, что даже сам Иван Иванович на этот смех ее вышел. Рассказала она ему, и опять они смеяться, а я подхватилася, да ла-та-та... уходить скореича... И проработала я на фабрике зиму, а весной... Тепло, зелень кругом! Бывало, бягим на работу с девчатами босичком легко, быстро! А выходили рано, часам к семи, и работали столько, сколько кому нужно, - натрясешь кон-другой, а потом и отдыхаешь. Поесть с собой брали, а иногда еще и булочку какую купим или калач за копейку, а они хоть и не из белой муки были, но до чего ж вкусны! Наешься, завалишься в свой кон на папуши да поспишь... Работать в шесть часов, а летом в эту пору солнце ж высоко-о стоить! Тепло, зелень кругом, до деревни километра четыре, и вот идем, бывало, песни кричим. Весело-то так!.. Ну, а на другую весну пошла я работать на фабрику к Бардюкам, были такие... молодой и старый. Спросють так-то: «Ты у какого работаешь?» «Я у молодого. А ты?» «Ну, а я у старого». И шёл мне уже двенадцатый год. Платили у Бардюка хорошо, на бородке по сорок копеек в день, на ческе по пятьдесят, а трепачи и вовсе рублей двадцать пять в месяц получалось, корова столько ж стоила. Работала я там на вьюхе и была она всеодно как большая катушка. Быаало крутим мы её, крутим, а спряденная нитка на нее и наматывается, а когда намотается на эту вьюху, сбросють её, стануть другую надевать, тогда и сидим, отдыхаем. Но пряжа-то разная была, вот мы и наматывали то на вьюху, а то на барабан. Сбивался тот из досок и величиной был нябось с нашу хату. Влезешь в него, а там - вал железный, вот и держишься за этот вал, ступаешь по доскам да так и раскручиваешь его. Раз, другой еле-еле повернешь, а потом ка-ак разгонишь!.. О-о, лятить, как молонья какая! Если вдруг упадешь, так все кости тебе переломаить... Но потом стала я работать на чёске и, хотя там хорошо платили, но крепко ж трудно было! Полгода всего я на ней проработала, но и теперь помню, как же лихо приходилося! На бародке-то зубцы в два ряда стояли и пеньку через них легче было протягивать, а через шшеть... Она ж в пять рядов была и высотой - в мой рост. Возьмешь горсть пеньки, накрутишь на руку и протягиваешь, протягиваешь через эту шшеть, а другой раз ка-ак дёрнешь!.. так кажется, что всё у тебя из нутра-то... Силенок маловато оказалося, уж больно харчи плохие были. (Будет продолжение).
Фото: На фабрике.
#ГалинаСафоноваПирусjpg44 КБ
Продолжение.
... Мне тогда шёл девятый год… ну да, в одиннадцатом году это было, и в ту пору мамка на пенькотрепальную фабрику ходила, и вот раз приходить с работы и говорить:
- Пора и тебе, Маня, на работу.
И повела меня на бахшу. Подошли к бахшевнику, а он как начал матом садить:
- Тудыт-твою-растудыт-твою! Не успеют выскочить, а им уже работу подавай! Что я, манную кашу ей варить буду, чтолича?
А я стою и думаю: видно и вправду я такая уж никудышная. Но взял. И как же тяжело было на этой бахше работать! Бывало, начнется сбор огурцов, так цельными днями спину не разгибаешь. А надсмотрщик следом ходить и если заметить, что огурец пропустила, сорвёть его да как дасть им в спину! Аж подскочишь. А когда полотье начиналось, садка капусты... Ведь воду для поливки надо было таскать из речки, да по два ведра сразу, и бывало, девчата, что постарше, обгонють нас, маленьких, когда побежим в сарай за ведрами, похватають себе те, что поменьше, а нам и останутся большие, вот и таскаем их потом. Да все ж босиком, босиком. Бяжишь рано утром на эту бахшу, а трава росная по ногам так и хлышшыть, так и хлышшыть! И это еще ладно... летом-то, а в августе, во когда лихо от этой росы было! Она ж хо-олодная, долгая! Только, бывало, и поглядываешь на небо, когда ж это солнышко-то пригреить, чтоб её высушило!.. Но одна радость мне всё ж запомнилася, как первую получку дали. И всю - гривенничками новыми. Завязала я их крепко в косячок, пошла домой и от радости-то не шла, а бежала, да не улицей, а по заречью, там же крепко хорошо было летом ходить! И вот, помню, пройду немного, сяду, развяжу платок и начну считать: нет, не хватает одного гривенника! Стану искать... а трава ж кругом! Ползаю, ползаю по ней: ну где ж я его обронила? Ничего не найду, заплачу, пойду назад, пройду сколько-то, остановлюсь: дай-ка пересчитаю! Сяду, развяжу косячок... Теперь лишний. Обрадуюсь!.. А потом и подумаю: откуда ж лишний-то? Он же не мог обсчитаться, хозяин-то? Снова начну считать: или все, или не хватаить… Так до самого до дома и мучилася. Ну, наконец, пришла, стала мамке рассказывать, а она:
- Господи, какой же разум-то у тебя еще… Да завязала б покрепче в узелок и шла спокойно.
Ну, как же спокойно-то? Эти ж гривеннички новенькие блестящие - труд мой! Как же на них смотрела, как любовалася ими!
... Ходила я и грамоте учиться. Как сейчас помню: стоить учительница, а дети подходють к ней по одному и кланяются. Подошла и я, но не поклонилася, а руку ей протянула. Протянула руку, а она так-то посмотрела на меня да говорить:
- Руку учительнице подавать нельзя.
И не подала. Ка-ак все засмеялися! А мне и стыдно стало. И невзлюбила её сразу. И до самого конца ученья своего так ни разу к ней и не подошла с вопросом каким. А писали мы в школе грифелем на дошшечках, чуть побольше тетради те были и в рамочке деревянной. Зададуть тебе на дом столбик или два, вот и считаешь, а потом сотрешь тряпочкой и опять... Напишешь, закроешь ее и несешь в школу. И выучилася я писать буковки, а к холодам... До холодов-то ходила в школу в ботиночках таких, как шелковые всеодно были, вот и износилися быстро, надо обувку новую покупать, одёжу, а за что? Мамка и говорить:
- Хватить, выучилася. Похлебку сваришь и неучёная, а в церкови поминанье как-нибудь найдешь. Куплю я тебе книжку, вот и учись по ней.
Ну, просидела я зиму дома, а к весне ноги у меня и отнялися, стал всёодно как отсиделые. Всё лето и пролежала. Мать-то на работу ходить, а Динка с братцем укрутятся на улицу, вот я цельный день и одна. Придуть так-то вечером соседи:
- Ну, Дунь... как она?
- Да ляжить, не поднимается.
И еще монах к нам ходил, здо-оровенный такой был, плечистый. Нестором звали. Придёть, станить возле печки и глядить на меня. Гляну и я на него тахто, а у него глаза голубые-голубые! Другой раз и с час простоить возле меня, а мамка и спросить:
- Что ты, Нестор, смотришь-то на нее?
А он:
- Да ничаво, ничаво Ляксевна… - А говорили, что он так лечил: - Манечка твоя хорошая... выдерится она, Ляксевна, выдерится.
И выдралася я. Раз так-то крутилася-крутилася на лавке… слышу ж, там-то, на улице дети кричать, играють, вот и добралася кое-как до ухвата, оперлася на него, поднялася, подвигала к порогу. И только одно помню: какая ж радость в душе забилася, когда, наконец, улицу увидала! Светло-то как, солнышко светить, травка зеленая! Стою и смеюсь! А дети как бегали, так и бегають себе, никто на меня и внимания не обратил, что сама вышла, будто так и надо... и ладно.
... Зиму я просидела дома, а к весне повела меня мамка на фабрику:
- Будешь со мной работать, здесь хоть и трудно, но хорошо платють.
Привела в сарай, где работали, и вот как сейчас помню: стоять бородильшыцы и пеньку бородють. Перед каждой - шшеть, а на ней - в два ряда зубья острые… и бо-ольшие, с полметра, должно. Бярёть бородильщыца бородку пеньки, кидаить на эту шшеть и-и на себя ташшыть, и на себя... вот костра от нее и отсыпается, а когда отобьёть бородку от костры, так пенька пышная становилася, мягкая, и называлася уже не бородкою, а папушею. Перед каждою бородильшыцей кон ляжить, и как только набъёть она его до верху, так и отнесеть к приемшыку, а тот уже стоить, выворачиваить эти папуши, смотрить: как она сбородила, сколько? Хорошая бородильшыца четыре пуда за день могла набородить, копеек по пятьдесят зарабатывала. Осмотрелася я чуть, а мне и говорять: вон из-под тех-то и тех-то бородильшыц костру вынимать будешь. Должна я была, значить, подойти к каждой, набрать в постилку костры, снести ее на грогот и высыпать в него... Что за грогот?.. Да грогот этот с нашу печку был, метра два над полом, и сейчас как сыпанёшь костру в него, так он и закрутится, костра отсеивается, отсеивается и когда, наконец, останется от нее одна брызга, то должна я ее отнести к той бородильшыце, у которой и выбрала. Ну, проработала первый день на этом гроготе и аж задохнулася! Всё-ё казалося, что забила пылишша все мои легкие и ни-икак не могу прокашляться, ни-икак не продохну!
- Ма, - говорю вечером, - крепко ж трудно! Лучше я опять на бахшу пойду, там хоть и тяжело, но все ж на воздухе.
- Привыкнешь, - только и ответила.
И осталась я, И привыкла.
Кончали работать в шесть часов, а летом в эту пору солнце высоко-о стоить! Тепло, зелень кругом, до деревни километра четыре, и вот идем, бывало, песни кричим. Весело-то так! А ходили мимо бахши, и подруги-ровесницы, что там осталися, всё-ё завидовали: мне-то на фабрике платили двадцать копеек за день, а им только по десять.
... Фабрика, где я работала, была Карачевского купца Собакина Ивана Ивановича, а жена нашего управляющего меня очень любила и, всё бывало так-то и дасть какое поручение легкое. А однажды послала меня за ножницами к этому самому купцу Собакину. Пришла я. Зашла к ним в дом - никого нетути... А кругом чистота, пол блястить, как зеркало! Крадусь я так-то по этому полу... к постелям, похватаюсь за одну, за другую, а они бе-елые стоять, что из снега! Думаю себе: да как же и спать-то на таких?.. должно, что на снег лечь, то на эту постель. А Людмила Васильевна, жена Собакина, где-то сидела да наблюдала за мной, и когда я стала выходить, вдруг вижу: у двери медведь на задних лапах стоить! Обмерла прямо!.. И тут она как расхохочется! Уж так смеялася, так смеялася, что даже сам Иван Иванович на этот смех ее вышел. Рассказала она ему, и опять они смеяться, а я подхватилася, да ла-та-та... уходить скореича... И проработала я на фабрике зиму, а весной... Тепло, зелень кругом! Бывало, бягим на работу с девчатами босичком легко, быстро! А выходили рано, часам к семи, и работали столько, сколько кому нужно, - натрясешь кон-другой, а потом и отдыхаешь. Поесть с собой брали, а иногда еще и булочку какую купим или калач за копейку, а они хоть и не из белой муки были, но до чего ж вкусны! Наешься, завалишься в свой кон на папуши да поспишь... Работать в шесть часов, а летом в эту пору солнце ж высоко-о стоить! Тепло, зелень кругом, до деревни километра четыре, и вот идем, бывало, песни кричим. Весело-то так!.. Ну, а на другую весну пошла я работать на фабрику к Бардюкам, были такие... молодой и старый. Спросють так-то: «Ты у какого работаешь?» «Я у молодого. А ты?» «Ну, а я у старого». И шёл мне уже двенадцатый год. Платили у Бардюка хорошо, на бородке по сорок копеек в день, на ческе по пятьдесят, а трепачи и вовсе рублей двадцать пять в месяц получалось, корова столько ж стоила. Работала я там на вьюхе и была она всеодно как большая катушка. Быаало крутим мы её, крутим, а спряденная нитка на нее и наматывается, а когда намотается на эту вьюху, сбросють её, стануть другую надевать, тогда и сидим, отдыхаем. Но пряжа-то разная была, вот мы и наматывали то на вьюху, а то на барабан. Сбивался тот из досок и величиной был нябось с нашу хату. Влезешь в него, а там - вал железный, вот и держишься за этот вал, ступаешь по доскам да так и раскручиваешь его. Раз, другой еле-еле повернешь, а потом ка-ак разгонишь!.. О-о, лятить, как молонья какая! Если вдруг упадешь, так все кости тебе переломаить... Но потом стала я работать на чёске и, хотя там хорошо платили, но крепко ж трудно было! Полгода всего я на ней проработала, но и теперь помню, как же лихо приходилося! На бародке-то зубцы в два ряда стояли и пеньку через них легче было протягивать, а через шшеть... Она ж в пять рядов была и высотой - в мой рост. Возьмешь горсть пеньки, накрутишь на руку и протягиваешь, протягиваешь через эту шшеть, а другой раз ка-ак дёрнешь!.. так кажется, что всё у тебя из нутра-то... Силенок маловато оказалося, уж больно харчи плохие были. (Будет продолжение).
Фото: На фабрике.
#ГалинаСафоноваПирусjpg44 КБ
20:45 26.05.2022 16+
Выбор редакции