Рекламный баннер 990x90px header-top
Рекламный баннер 990x90px header-bottom
МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).
МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).
(Продолжение)
... Тогда народ уже голодать стал. Правда, у нас, в деревне, можно было терпеть, у кого картошка, у кого свекла в подвалах оставалася, да и ржицы понемногу намолотили, а вот в городе совсем голодать стали. И чем голоднее становилося, тем громче большевики кричали.
Бывало, только кончим работу – вотони: не уходите, мол, агитаторы пришли. И начнуть... Умели говорить некоторые! Как какой сагитируить, так давай сейчас винтовки в руки, и сразу пойдем гамузом громить-бить буржуев недобитых! А другой как раздразнить, как начнуть кричать!.. Тогда ж ни-ичего на работе не платили, так, иногда или мучички несколько фунтиков, или пшенца какого, а на кухню пойдешь, наварють мерзлой картошки, развядуть жижкой, похлебаешь-похлебаешь этой-то бурды, сунуть в руку хлебушка во-от такой-то кусочек и-и на цельный день. А агитаторы все кричать: разгромим буржуев, уничтожим до одного, тогда рай наступит, будут вам молочные реки и кисельные берега! Поташшыли опять и мужиков на фронт, опять некому стало землю пахать.
... И сорганизовался у нас к весне бедный комбед*, стал заправлять что и когда сажать, когда картошку окучивать, когда рожь убирать, а ишшо отбирал этот комбед всё лишнее, у кого что оставалося. И начал с Дахнова, в лесу его владения были. А помешшык он был крупный, мно-ого пахотной земли имел, и земли-то какой! И вот тогда направился наш бедный комбед убирать урожай на этих делянках. Пришли, стали жать, а под эту рожь и серпа не подсунешь. Стеной стоить! Колос - по четверти, сотрешь в ладонях, так целая горсть зерна, а сноп свяжешь - не поднимешь. Такой ржи мы даже и в глаза не видели. Наша-то ядрица… как вымахаить во-от такая, а колосок - с палец. У нас же в деревне все пески да пески были, что на них вырастишь? Только самовары им и чистить. И вот теперя жали мы эту помешшычью рожь и там же молотили Дахновской молотилкой, только она одна и досталася нашему бедному комбеду от всего добра, когда его разоряли, солдатам-то она не нужна была, а крестьянину на что? Это ж надо было четырем лошадям возле нее ходить, вот ее никто и не взял, а мы намолотим на ней ржи, наберем себе в фартуки, а когда бяжим домой, то и спрячем в лесу. Начальники-то увезуть потом эту рожь в город, ишшы у кого за работу спрашивать!.. А ишшо помню, что тогда на землях помешшика Плюгина коммуна сошлася. Захватили они хемли, дома помешшычьи, да и поселилися в них. И всё-ё тогда говорили про них, что будуть с одного котла есть и спать под одним одеялом уляжуцца... Бывало думаешь так-то: да как же это самое одеяло и шить, если под него всю коммуну уложить можно? Но под одно одеяло они не укладывалися, а вот черпать… так черпали с одного котла. Но когда коровки, телятки помешшычьи оставалися, так можно было котёл устраивать, а вот когда все поприкончили... Хлобохлыстнику наварють, так не каждый-то и полезить к котлу этому.
... Проработала я на пенькотрепальной фабрике ползимы, а потом ее и закрыли.
Это ж тебе не стройка какая-нибудь, нарыл глины, налепил кирпичей да строй, ведь пеньку сначала вырастить надо, потом кто-то её купить должен, ну а тогда кто ж её вырашшывать и покупать будить? Помешшиков разорили, мужиков на войну угнали, вот к весне и начался голод. Сдиралилюди на хлеб, траву, кору разную. Помню, принесёшь кусок хлеба, а в нем ржи-то... овес один! Режешь, а колючки за ножом так и волокуцца, так и тянуцца. Попробуй-ка, съешь такой! Так мамка так-то и скажить:
- Все кишки нам эти кылки порежуть.
Да посушить этот хлеб на сухарики, потом потолчёть, просеить, кылки отсеются, тогда и едим, что осталося. А вскорости ишшо и эпидемия тифа началася, тифа-возвратника, если заболеешь им и сразу не помрёшь, то отпустить немного и опять… Вот и повезли гробы, а то и просто завернуть покойника в попону* да и на кладбишше. Кто в силах - могилку выроить, а кто нет - в снег зароить, да и ладно. Заболели и мы. Ляжим, бредим, мечемся, каждый своё лопочить! Помню, одумалася я так-то да слышу:
- Не цепляйтеся за меня! Отстаньте! - А это мамка кричить на всю хату: - Не довезу я всех, отцепитеся от меня, отцепитеся!
Я ка-ак захохотала!.. И аж память отошла. Но потом стали соседки к нам заходить, в хате протопють, поесть принесуть, и начали понемногу поправляться. А чем кормиться то? И хранилася у нас редька под полом, вот мы и давай эту редьку... Достанем кой-как, начистим, нарежем и грызем, как мыши. А после болезни этой были как не в своем уме всеодно, мамка как задеревенела, а Динка... Она ж меньше меня была, так и вовси дурочкой стала, соображала плохо и только есть просила. Тут-то и случилося самое страшное, Коля-то наш... А было ему тогда десять лет. Он же, когда выздоравливать стал и понемногу ходить, ушел к дяде на Масловку, а там его и накормили вволю хлебом, да еще теплым, только что выпеченным, и случилося у него воспаление кишок. Лечить было некому, да мы никуда и не обрашшалися, сами после тифа еле-еле на ногах стояли. И стал Коля наш помирать. Помню, как закричить, как завизжить!.. Соскочила я к нему с печки, а он:
- Иди, иди на печку. Думаешь, легко помирать? О-ох, и трудно ж помирать!
Потом застонал, застонал, судороги началися и память отошла. Помер… Ну, надо обмывать, а сил и нетути. Надели мы на него рубашечку чистенькую, штанишки… Динка и я си-идим рядышком, а я еще и прилягу, головой к нему прижмуся. А когда приехал за ним дядя и привёз ведро кислой капусты с коврижкой хлеба, так что ж ты думаешь? Как накинулися мы на эту еду, как облапили! А дядя забрал нашего братца и увёз, мы даже и не попрошшалися с ним, никто и не заплакал… Ну, прошло с неделю. Тепло стало, снег растаял, ручьи побежали. И была у нас еще картошка в поле с осени зарытая, мать всё-ё так-то скажить да скажить:
- Как-нибудь уж, дети, зиму перебьемся, зато весной посадим, а осенью с картошечкой будем.
Но тут уж такое подошло, что если картошку эту не выташшым из земли, то нас самих туда... Ну, сосед и отрыл её нам, привёз. Стали мы с Динкой поправляться от этой картошки, стали с печки слезать, ходить понемногу, и только тут-то опомнилися: а Коля-то... Коля наш где?! Как же мы плакали, как убивалися! Да и мамка ночью раз ка-ак всхватилася:
- Ох... А где ж... А где ж Коля-то наш?
- Помер он, мам.
- Хм... Да я знаю, знаю.
Что ж, не знала, чтолича? Помню, сидить раз так-то у печки, копаить угли, да говорить:
- А что по нём убиваться-то? Неслух стал, самоволь.
А это, когда мы все еще лежали, и он выздоравливать стал, так она и попросить его так-то:
- Коль, водицы... сходи за водицей-то.
А он и не идёть, сил нетути, вот она и неслухом его... А тут, видать, на неё как прозрение какое нашло и как начала метаться! Плакать-то уж и говорить нечего, как плакала, а то как начнеть биться!
- Господи! Помереть бы!
Но не помрешь, коль смерть не пришла. На кладбишше к нему, хоть на могилочку-то на его поглядеть! А сил идти и нетути. Пошла я. Солнышко уже хорошо пригревало, синички цвыркали, на проталинках возле хат травка показалася… Вот и кладбишше. Как огляделася я!.. А кругом и гробы обнажилися не зарытые, и те, кто без гробов… Ходила, смотрела, искала могилку Коли нашего… тут-то должна быть, рядом с отцом. Ну, нашла, наконец, а на ней гроб чей-то торчить, свежим песочком прикрытый… И странное дело, не было во мне ни страха, ни жалости. Одеревенела, чтолича? А что ж ты думаешь? От голода и горя человек становится, как скотина, такое я не раз за собой замечала.
*1918-й год.
*Комбед - Комитет бедноты, орган Советской власти в сельской местности в годы «военного коммунизма».
#ГалинаСафоноваПирус
(Продолжение)
... Тогда народ уже голодать стал. Правда, у нас, в деревне, можно было терпеть, у кого картошка, у кого свекла в подвалах оставалася, да и ржицы понемногу намолотили, а вот в городе совсем голодать стали. И чем голоднее становилося, тем громче большевики кричали.
Бывало, только кончим работу – вотони: не уходите, мол, агитаторы пришли. И начнуть... Умели говорить некоторые! Как какой сагитируить, так давай сейчас винтовки в руки, и сразу пойдем гамузом громить-бить буржуев недобитых! А другой как раздразнить, как начнуть кричать!.. Тогда ж ни-ичего на работе не платили, так, иногда или мучички несколько фунтиков, или пшенца какого, а на кухню пойдешь, наварють мерзлой картошки, развядуть жижкой, похлебаешь-похлебаешь этой-то бурды, сунуть в руку хлебушка во-от такой-то кусочек и-и на цельный день. А агитаторы все кричать: разгромим буржуев, уничтожим до одного, тогда рай наступит, будут вам молочные реки и кисельные берега! Поташшыли опять и мужиков на фронт, опять некому стало землю пахать.
... И сорганизовался у нас к весне бедный комбед*, стал заправлять что и когда сажать, когда картошку окучивать, когда рожь убирать, а ишшо отбирал этот комбед всё лишнее, у кого что оставалося. И начал с Дахнова, в лесу его владения были. А помешшык он был крупный, мно-ого пахотной земли имел, и земли-то какой! И вот тогда направился наш бедный комбед убирать урожай на этих делянках. Пришли, стали жать, а под эту рожь и серпа не подсунешь. Стеной стоить! Колос - по четверти, сотрешь в ладонях, так целая горсть зерна, а сноп свяжешь - не поднимешь. Такой ржи мы даже и в глаза не видели. Наша-то ядрица… как вымахаить во-от такая, а колосок - с палец. У нас же в деревне все пески да пески были, что на них вырастишь? Только самовары им и чистить. И вот теперя жали мы эту помешшычью рожь и там же молотили Дахновской молотилкой, только она одна и досталася нашему бедному комбеду от всего добра, когда его разоряли, солдатам-то она не нужна была, а крестьянину на что? Это ж надо было четырем лошадям возле нее ходить, вот ее никто и не взял, а мы намолотим на ней ржи, наберем себе в фартуки, а когда бяжим домой, то и спрячем в лесу. Начальники-то увезуть потом эту рожь в город, ишшы у кого за работу спрашивать!.. А ишшо помню, что тогда на землях помешшика Плюгина коммуна сошлася. Захватили они хемли, дома помешшычьи, да и поселилися в них. И всё-ё тогда говорили про них, что будуть с одного котла есть и спать под одним одеялом уляжуцца... Бывало думаешь так-то: да как же это самое одеяло и шить, если под него всю коммуну уложить можно? Но под одно одеяло они не укладывалися, а вот черпать… так черпали с одного котла. Но когда коровки, телятки помешшычьи оставалися, так можно было котёл устраивать, а вот когда все поприкончили... Хлобохлыстнику наварють, так не каждый-то и полезить к котлу этому.
... Проработала я на пенькотрепальной фабрике ползимы, а потом ее и закрыли.
Это ж тебе не стройка какая-нибудь, нарыл глины, налепил кирпичей да строй, ведь пеньку сначала вырастить надо, потом кто-то её купить должен, ну а тогда кто ж её вырашшывать и покупать будить? Помешшиков разорили, мужиков на войну угнали, вот к весне и начался голод. Сдиралилюди на хлеб, траву, кору разную. Помню, принесёшь кусок хлеба, а в нем ржи-то... овес один! Режешь, а колючки за ножом так и волокуцца, так и тянуцца. Попробуй-ка, съешь такой! Так мамка так-то и скажить:
- Все кишки нам эти кылки порежуть.
Да посушить этот хлеб на сухарики, потом потолчёть, просеить, кылки отсеются, тогда и едим, что осталося. А вскорости ишшо и эпидемия тифа началася, тифа-возвратника, если заболеешь им и сразу не помрёшь, то отпустить немного и опять… Вот и повезли гробы, а то и просто завернуть покойника в попону* да и на кладбишше. Кто в силах - могилку выроить, а кто нет - в снег зароить, да и ладно. Заболели и мы. Ляжим, бредим, мечемся, каждый своё лопочить! Помню, одумалася я так-то да слышу:
- Не цепляйтеся за меня! Отстаньте! - А это мамка кричить на всю хату: - Не довезу я всех, отцепитеся от меня, отцепитеся!
Я ка-ак захохотала!.. И аж память отошла. Но потом стали соседки к нам заходить, в хате протопють, поесть принесуть, и начали понемногу поправляться. А чем кормиться то? И хранилася у нас редька под полом, вот мы и давай эту редьку... Достанем кой-как, начистим, нарежем и грызем, как мыши. А после болезни этой были как не в своем уме всеодно, мамка как задеревенела, а Динка... Она ж меньше меня была, так и вовси дурочкой стала, соображала плохо и только есть просила. Тут-то и случилося самое страшное, Коля-то наш... А было ему тогда десять лет. Он же, когда выздоравливать стал и понемногу ходить, ушел к дяде на Масловку, а там его и накормили вволю хлебом, да еще теплым, только что выпеченным, и случилося у него воспаление кишок. Лечить было некому, да мы никуда и не обрашшалися, сами после тифа еле-еле на ногах стояли. И стал Коля наш помирать. Помню, как закричить, как завизжить!.. Соскочила я к нему с печки, а он:
- Иди, иди на печку. Думаешь, легко помирать? О-ох, и трудно ж помирать!
Потом застонал, застонал, судороги началися и память отошла. Помер… Ну, надо обмывать, а сил и нетути. Надели мы на него рубашечку чистенькую, штанишки… Динка и я си-идим рядышком, а я еще и прилягу, головой к нему прижмуся. А когда приехал за ним дядя и привёз ведро кислой капусты с коврижкой хлеба, так что ж ты думаешь? Как накинулися мы на эту еду, как облапили! А дядя забрал нашего братца и увёз, мы даже и не попрошшалися с ним, никто и не заплакал… Ну, прошло с неделю. Тепло стало, снег растаял, ручьи побежали. И была у нас еще картошка в поле с осени зарытая, мать всё-ё так-то скажить да скажить:
- Как-нибудь уж, дети, зиму перебьемся, зато весной посадим, а осенью с картошечкой будем.
Но тут уж такое подошло, что если картошку эту не выташшым из земли, то нас самих туда... Ну, сосед и отрыл её нам, привёз. Стали мы с Динкой поправляться от этой картошки, стали с печки слезать, ходить понемногу, и только тут-то опомнилися: а Коля-то... Коля наш где?! Как же мы плакали, как убивалися! Да и мамка ночью раз ка-ак всхватилася:
- Ох... А где ж... А где ж Коля-то наш?
- Помер он, мам.
- Хм... Да я знаю, знаю.
Что ж, не знала, чтолича? Помню, сидить раз так-то у печки, копаить угли, да говорить:
- А что по нём убиваться-то? Неслух стал, самоволь.
А это, когда мы все еще лежали, и он выздоравливать стал, так она и попросить его так-то:
- Коль, водицы... сходи за водицей-то.
А он и не идёть, сил нетути, вот она и неслухом его... А тут, видать, на неё как прозрение какое нашло и как начала метаться! Плакать-то уж и говорить нечего, как плакала, а то как начнеть биться!
- Господи! Помереть бы!
Но не помрешь, коль смерть не пришла. На кладбишше к нему, хоть на могилочку-то на его поглядеть! А сил идти и нетути. Пошла я. Солнышко уже хорошо пригревало, синички цвыркали, на проталинках возле хат травка показалася… Вот и кладбишше. Как огляделася я!.. А кругом и гробы обнажилися не зарытые, и те, кто без гробов… Ходила, смотрела, искала могилку Коли нашего… тут-то должна быть, рядом с отцом. Ну, нашла, наконец, а на ней гроб чей-то торчить, свежим песочком прикрытый… И странное дело, не было во мне ни страха, ни жалости. Одеревенела, чтолича? А что ж ты думаешь? От голода и горя человек становится, как скотина, такое я не раз за собой замечала.
*1918-й год.
*Комбед - Комитет бедноты, орган Советской власти в сельской местности в годы «военного коммунизма».
#ГалинаСафоноваПирус
23:14 28.05.2022 16+
Выбор редакции