МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).

МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).
(Продолжение 11)
... Спрашиваешь, как война началася?.. Ну, слушай. Собралися мы как-то в воскресенье поросенка покупать. Пришли на базар, подошли к одному, а он ляжить и ве-есь красный. Думаю себе: чтой-то с ним не так… больной, должно. А тут знакомый ветеринар как раз подходить:
- Не покупайте этого, он больной. Эпидемия сейчас.
Женшына рядом стоить:

- Идемте-ка ко мне, - говорить. - У меня есть два поросенка. Увидите, как они едять, больные или нет, вот и выберите подхожяшшего.
Пошли мы. Понравилися нам поросята, большие, жирные, чистые. Сговорилися. Вернулися на базар подводу нанять, а тут уже шумять: война, мол, немец напал! Ну, и началося... Из магазинов и последние продукты куда-то попровалилися, повестки понесли, бабы идуть, ревуть, этого уже мобилизовали, того провожають... И всю-то ночь мы уже не спали, уличкомы ходили, дежурства назначали и как раз первой я и попала, надо было делать вот что: как налятить самолет, так сразу бежать и всех будить. Зачем? А кто ж их знаить! Ведь ни бомбоубежишш, ни ямок не было, куда ж прятаться-то?.. Да нет, вначале, не бомбили, только через неделю как-то налетели самолеты на Трыковку и по-ошло! Бомбы рвутся, дома горять! Вскорости немцы и к Карачеву подкатился. А Сенька уже в пожарке работал и когда бомбежки началися, дома почти не ночевал, всё дежурил там, но вдруг приехал:
- Собирайтеся! Немец Севским большаком идёть, скоро у нас будить.
Выглянула я в окно, а его пожарную машину люди облепили, как мухи! Что ж мне оставалося делать? Всё оставить, схватить тебя на руки, Витьку, Кольку, кое-как прилепиться на эту машину пожарную и ехать неизвестно куда?
- Не-ет! - кричу: - Куда я поеду? Без денег, без припасов. С голоду помирать?
- Будешь ты рассуждать! – и он кричить: - Динка уехала, а ты не хочешь?
- Да у Динки муж секретарь партийный, его сразу немцы хлопнуть! Как им было не уехать? А я не поеду. Тут мы хоть в своем углу, а там что, впереди? - А с машины уже кричать ему, зовуть. - А-а, что всем, то и нам, - решила, наконец.
Только вот Коля мой... По радио-то всё шумели, что немцы комсомольцев вешають, а он комсомолец. Что делать? Да обмотала ему шею шарфом... как раз ангина у него была, навязала узел с одежонкой, денег, какие были, сунула, перекрестила и по-обежал он за Сенькой, вспрыгнул на машину эту пожарную, кое-как прилепился... По-оехал! Уж как я потом страдала по нём! Да как же, бледный, худой, тут бы его горяченьким молочком поддержать, а я... Можить, и не надо было отправлять-то? Ведь он же маленький, ху-уденький был, хоть и семнадцатый шел… надеть бы на него штанишки коротенькие, так немец и не узнал бы, что он комсомолец. Но что ж делать-то? Поплакала, поплакала, да и всё. Не вернешь ведь теперь?.. Вот так и осталися мы в Карачеве. Вырыли с Витькой ямку в огороде, спряталисья в ней, сидим. А тут еще соседи своих детей приташшыли, сами-то разбежалися ухватить чего поесть, а я и осталася с оравой цельной: своих двое, Собакиных двое, Кутеповых двое, Бариновых трое... Сбилися все в этой ямке, сидим, ждем. Вотани! Стреляють, шумять, нясуцца на танках по болоту прямо, да к нам уже… с луга-то! Ну, - думаю, - сейчас со слепу наедуть танками своими на нашу ямку и прямо тут-то и передушуть всех как котят слепых! Да выскочила и ка-ак начала вышвыривать детей оттудова! Подъехали, вылезли из танков, окружили... Стоять и по-своему что-то гормочуть, а потом ка-ак стали хохотать! Вижу: детей считають. Во, мол, крольчиха-то вылезла! Потом воды попросили, попили... а после завернули танки и по-оехали дальше. Пронесло!.. Тут-то и от сердца отлегло. Думали-то, что начнуть всех стрелять, а они смеялися даже.
... Вскорости стали немцы пленных наших гнать по Карачеву, так мы с Динкой всё бегали смотреть: не гнали б наших… Сеньку, Колю, Андрея! Наварим с ней ведро свеклы, картошки, капусты, приправим чем-нибудь и, как утром встанем, так Динка с детьми управляться, а я туда, к дороге. Ох, и тяжко ж было видеть всё это! Плятутся наши пленные, друг друга ташшуть! Поднесу ведро, а они как набросются на него! Кому горстью варева этого в руку сунешь, кому в карман. А немцы ж кричать, стреляють! О-о, сколько ж их тогда гнали! Сплошной колонной. Потом и холода началися, а пленные-то почти раздеты-разуты!.. или в тряпки какие завернуты. И уже к ведру моему не бросалися, сил не было, а следом немцы на лошадях ехали… подбяруть какого, швырнуть в сани. Ля-яжить мертвый, зубы оскалимши... а какой и помираить только. Ох, Господи!
... Лето сорок первого жаркое было, сухое, поэтому немцы быстро продвигалися. Ведь пяхоты у них я и не видела, а машинами своими страху нагнали! Бывало, как лятить мотоцикл, как рычить! У нас и человек по этому болоту не пройдёть, а он, как чёрт, нясёцца себе и хоть бы что! Вот и начали потом на этих машинах грабить по деревням, всё оттудова ташшыли: одеяла, подушки, половики, лук связками... холстина какая - и её в сумку, лампа – давай и лампу, один даже мочалку не постеснялся. А уж скот как губили! Бывало, как только привязуть овец, телят, коров, гусей связками, так сбрасывають их с машины и головы рубють, рубють. Свинью зарежуть, а потом чего ж только с ней не мудрять!
... На вторую зиму начали немцев наши партизаны шшыпать, наскочуть так-то ночью на одиночную хату и всех перебьють, поэтому стали они скучиваться по большим хатам. А наша-то на краю города стояла, возле оврага, вот они и боялися у нас жить, а вдруг партизаны из оврага выскочуть? Но все ж иногда придуть да придуть и сразу показывають на овраг:
- Матка, там партизан?
Мы и приладилися говорить, чтоб меньше таскалися: да, да, пан, партизан!.. вот и начнуть по двору шастать. Шастают, и всё турчать: партизан, партизан! Ходишь за ним и думаешь: пралич вас побей, ну что ж, партизаны-то… воробьи, чтолича, клюнул да в кусты? Прямо парализовали их партизаны. Раньше-то какие вольники были, ходили, насвистывали, а теперя потихонечку стали, чтоб незаметно как...
А Витьке моему Шура-подпольщица штамп дала «Смерть немецким оккупантам!» и вот как вечер, нарядится он в батькин пиджак, в валенки его большие и по-ошёл. Повесють немцы листовку какие они хорошие да милосердные, какое счастье всем несуть, а Витька хлоп сверху: «Смерть немецким оккупантам!» Руки у него и в чернилах. Что если поймають? Сразу ж доказательства видны. И вот как пойдёть штамповать, а я стану возле окна и задеревенею вся, гляжу в конец улицы и не могу с места сдвинуться: никогда больше не увижу моего Витю! А уж как покажется, да еще ровным шагом идёть, то и начнёть сердце отходить, отходить… Он же такой безоглядный был! Когда наши бомбить стали, так что устраивал с Володькой Дальским: как самолеты начнуть заходить на бомбежку, а они - на крышу дома, где немцы живуть, да и опустють в трубу лампу. Ну, самолеты и лупють по этим хатам. (Будет продолжение).
#ГалинаСафоноваПирусjpg52 КБ