МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).

МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).
(Продолжение 13)
... И начали мы рыть землянку возле дома нашего сгоревшего, и уж не помню через сколько, но Сенька вдруг приехал. Оказывается, он после ранения и контузий уже в Орле с пожарной частью находился.
- А Коля-то как? - спрашиваю.

- На фронте Коля. Пока живой. - И рассказываить: - Прослужил на подготовке два месяца, приехал ко мне на побывку, а я как глянул!.. Идеть мой сын навстречу, а автомат у него чуть по земле ни ташшытся. Так сердце мое и замерло. Как же я плакал!
- А что ж плакать-то? – говорю: - Теперя надо только ждать да надеяться.
Ну, помыкалися мы, помыкалися с этой землянкой, а Сенька и говорить:
- Поедемте-ка в Орёл жить, его меньше разрушили.
И правда, как в землянке на зиму оставаться? Да собралися и поехали. Наняли там комнатушку, устроилися кое-как, и всё бы ничего, но как только Сенька вернулся, так сразу я и поняла, что он больной. Уж очень нервный стал, не подладишь, что и сказать. Ты ему - одно, он - другое. Да и слаб стал, раньше-то если пойдёть куда, так все бягом, бягом, прямо не поспеешь за ним, а теперя еле-еле ташшытся, И ложиться стал часто. Скажу так-то:
- Ты ж не залеживайся! Не поддавайся болезни, можить, и расходишься.
А он раз пошел куда-то, потом идёть назад и весь в слезах. Что такое? И оказалося, шел он, шел, да и завалился в канаву… и ни-икак из неё не вылезить! Хорошо, знакомый как раз проходил да узнал его: «Сень, да что с тобой?» И помог ему до хаты добраться. Потом и живот у него болеть начал. Как хватить! Умираить прямо. Молока выпьить - успокоится. А молоко семьдесят рублей пол-литра стоила, вам-то и не попадало этого молочка, только ему... А раз соседка говорить: тут, мол, недалеко врач хороший живёть, сходите-ка к нему. Пошли... так этот врач с час, должно, с Сенькой говорил. Ну, проводила я его домой, а сама спрашиваю: что, мол, с ним такое?
- У него нервная система не в порядке, - врач-то. – Вся расстроена.
Понятное дело. лёгкое ль это дело под бомбёжкой дома тушить? Тут и без бомбежки попробуй-ка, затуши! Да и контузии, ранение... Дал доктор капель, и ты знаешь, как выпил их, так живот больше и не болел, но сразу слабость какая-то на него навалилася, да и с головой что-то не так стало. Другой раз и заплачу: Боже мой, куда ж Сенька мой делся? Раньше-то чуткий был, отзывчивый, а теперя... Не угодишь ни-и в чём! Или всё раздражается, или молчить неделями.
- Что ж ты молчишь? - спрошу так-то.
Заплачить... Жа-алко его станить. Я-то хоть и не любила Семена… Бывало, придёть вовремя с работы - хорошо, а задержится - и того лучше. Это еще характер у меня был не скоглый*, только себя и винила, что за него вышла. Бедность, родные советами сбили: да хоть сыта будешь, да хоть о куске хлеба заботиться не надо будить! А-а, и на что она, сытость эта, когда не любишь! И чем дальше, тем больше… Но жалела его, заботилася, детей вместе поднимали, отец-то он был хороший, заботливый, а вот теперя… Ну, думаю, останутся наши детки без отца, и что буду с ними делать на чужой-то квартире? А в Карачеве хоть халупу какую слеплю, да все ж - свой угол. Сказала ему, а он:
- Нам и здесь квартиру дадуть.
- Дадуть, - говорю, - жди! Когда ж это будить?
Ведь всё было поразрушено, поразбито, а в Карачеве огород есть, земля, картошку с капустой или овошш какой всегда вырастить можно, как-нибудь, да сыты будем. А здеся что? Виктор как-то кролика купил, посадил его в клетку, хлебом, зернышком кормил, а ему ж трава нужна! Где ж её взять? Выйду на улицу, так даже былинки сорвать негде. Правда. Речка километра за четыре была, но и там трава не росла, так, колючки одни. Вот и сдох этот кролик. А в Карачеве-то такое раздолье! Речка рядом, колодец, и белье тебе пополоскать, и огород полить.
- Да не хочу я ждать квартиры! И не остануся тут ни за что!
Да и стала ездить в Карачев дом стоить. Помню, когда за лесом для хаты ходила, так по двадцать километров в день отхаживала! Выпишуть его на базе, и пойду смотреть. А раз пришла так-то, лесник и говорить:
- Идем, покажу какой дорогой возить его будешь.
Да как повел! А там мины в поле, что поросята на солнышке. Раньше-то под кочками были спрятаны, а когда солнце припекло, кочки поскрючилися, вот они и повылезли. Боже мой, да как же и возить-то по ним?.. Но наконец, пошла как-то на Желтоводье, сунула леснику четыре тысячи, а он и показал мне лес... брёвна – что кряжи! Посмотрела на них, посмотрела, да и говорю:
- Это сколько ж машин-то нанять мне нужно, что б эти бревна перевезти!
А он:
- Но, если перевезешь, так хата твоя сто лет стоять будить. Это ж камель, смола одна, её никакой червяк не возьмёть.
- Да-а, - отвечаю, - можить, камель твою червяк и не возьмёть, а вот меня скореича… пока перевезу.
Но все ж согласилася. Пошла на другой день на Мылинку машину искать, а шоферы и говорять: бензин, мол, давай. Купила бензину, заправили они машины, но вечер уже, куда ж ехать-то? Наутро прихожу, а они и уехали куда-то. Но, наконец, начала возить. И вот другой раз как завязнить машина в грязи, как забуксуить! Да рублю сучья, таскаю-таскаю их под колеса, а тут еще комарьё, оводня! Так подойду к машине, автолом намажусь и опять... А когда крышу железом накрывала? Тогда же один горелый продавали. Накрыть-то можно было, но долго ль продержится? Года три, не больше, а потом опять мне горе? Ведь хуже всего, когда крыша течёть, ишшо и с детства мне это впечатлилося. Раньше ж крыши соломенные были и, бывало, летом солома как взъерошится!.. только воробьям гнезда и вить. А если дождь... как потечёть! Ну, а если сильный, то и вовсе нигде места в хате не найдешь. И еще лихо было, когда хату только-только построили, а она и похилилася, поэтому-то, когда строилася... а строилася в жизни три раза, то и хлопотала больше всего, чтоб фундамент был крепкий да крыша... И вот говорить мне как-то знакомая: приходи, мол, есть у меня железа новый. А идти к ней надо было километров за десять, но пошла я. Подхожу к деревне... все землянки, землянки и вижу: народ собрался возле одной. Суматоха, крик, бабы рявуть! Что такое? И оказалося, в воронке от бомбы дети купалися, и наскочили на них овчарки, да и унесли мальчика годов трех.
Откуда овчарки? Немцы-то во время войны их мясом человечьим кормили, а когда побросали, те и приладилися на людей нападать. Рассказывали, как женшыну одну растерзали, а другая в лес за дровами пошла, так и её… Страх-то какой! А я сколько ж исходила, когда лес для дома искала! Но видно, Бог меня миловал... Ну, наконец, наняла лошадь, привезла это железо, накрыла крышу. А в хате-то ни окон, ни дверей, ни пола... так, сруб один под крышей, но мы и этому были рады, да и свекровь все меня просила:
«Манечка, да забери ты меня скореича отселя в Карачев, хоть картошечки там наемси».
А у меня как раз огород поспел, вот я и собралася переезжать, говорю Сеньке: попроси, мол, машину на работе, а он всё тянить да тянить. Ну, тогда пошла к его начальнику, тот и дал. Стали собираться. Грузилися, Семен ни слова не сказал... и всю дорогу молчал, и сгружал в Карачеве - тоже ни слова. Так, покидал всё с машины и уехал в Брянск. Вот и стала одна достраиваться. Достала досок, наняла плотников, сделали они мне пол, потолок, рамы. А к рамам-то петли нужны? Вот и ходила цельную неделю, чтоб только их достать, тут уж ни помыться, ни причесаться некогда было... Была ж сила! А теперя и вспоминать страшно, что с нами за эти годы было. Маруська, подруга моя, пишить: ночами, мол, не сплю, все вспоминаю, плачу. А чаво плакать-то, что ж вспоминать-то, если нам в такое время жить привелося. (Будет продолжение).

Фото: Дом, построенный после войны.
#ГалинаСафоноваПирусjpg56 КБ