МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).

МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).
(Продолжение 16)
В тот год мой Витька кончил десятый класс и уехал работать в деревню учителем физкультуры. Осталися мы с тобой одни, а как раз в тот год запретили дрова на базаре санками продавать, вот и увязалася я за торфом ездить… Ну да, когда и волки меня чуть ни съели, и в речке чуть ни утонула.
Одурела, чтолича? Прямо в пропасть какую-то лезла. А что ж ты думаешь, от бедности и забот человек дуреить... Но была у нас коровка, мы-то её после Орла купили и хоть она старая была, но молоко давала и сено ела самое последнее, оборыши одни, и в ту зиму я её всё бардой* отпаивала, раз в неделю, километров за десять, к спиртзаводу водила. Как напьется она там этой барды, так еле назад идёть. Да и сама несу вёдра на коромысле, а в поле еще и жневнику* мешок надеру, приташшу, отдышуся, а на ночь резь ей сделаю, бардой перелью, она и сыта. А еще ходила в поле траву из-под снега откапывать или соломы какой старой, сена. Бережанские колхозники как-то подобрали стог, а подонки и осталися, так пойду вечерком, наберу... А раз мужик какой-то застал меня у этих оборышей да кричить:
- Ты чего сюда ходишь?
Но ничего, мешок не отнял, попугал только. Через какое-то время опять пошла… и как раз под Велик день. А половодье уже начиналося, воду несёть и мосточек через речку еле-еле дышыть! Но крыг* еще не было... нет, не было крыг, а то б я подумала: если свалюсь с мосточка, то ухвачусь за крыгу и выплыву. И вот иду я по мостку, а ветер!.. и доски-то подо мною прямо ходуном ходють. Но всё ж перебралася через него, а он... а он р-раз и сорвись в воду. Я как пала со своей ношей на коленки!.. и ну молиться: Господи, слава тебе, что сохранил меня! А то юркнула бы в воду, да там-то меня и нашли б прямо с ношей. Опомнилася чуть, глядь: мужик какой-то идёть. Куда деваться?.. Ну как же, а вдруг увидить? Ведь сразу подумаить: а-а, значить, и вправду она ведьма! Кто ж еще под Велик день ночью пойдёть сюда? Да спряталася за куст, отлежалася чуть на своей ноше, а потом уже и пошла домой... И в другой раз... там-то, где сейчас дачи, жневник хороший оставался. Пошла я, деру его из-под снега-то и вдруг фью-ють мимо меня! Я так-то подхватилася, гляжу... мужик ко мне идёть:
- Ну что ж ты лазишь по снегу-то? – А сам аж трясется весь: - Ведь чуть ни застрелил тебя! Думал, что волк.
- Чаво ж плохо целился? - говорю. - Да и ишшо раз можно было пульнуть.
А он:
- Не решился. Чувствовал вроде... Дети-то у тебя есть? – спрашиваить и всё никак не успоится.
- А то нету… Тройка цельная!
- Ну что ж ты этот жневник дерёшь? - А там неподалеку копнушка* стояла, так он сейчас раз-раз, раскидал ее: - Бери, бери вот отсюда, снизу.
- Боюся, - отвечаю, - ишшо схватють.
- Да кто ночью схватить-то? Кому это гнильё нужно, кто его караулить?
И набрал мне мешок цельный, еще помог и на плечи поднять. Во, как бываить, милая. Так-то с коровкой моей мы и жили, так-то зиму и протянули, а в апреле вышла она на огород, да и пала на ноги. Старая ж была... Да и близкое ль это дело по двадцать километров отмахивать за бардой! Вот и не выдержала. Лежала прямо на огороде, и даже водички ей, бедной, нечем было согреть. С месяц, должно, там пролежала и даже отелилася, но так и не поднялася. Осталися мы без коровки, а молоко носить и прислали... А вот так и прислали. Ну скажи, есть совесть у государства? Вот и пойду на базар, куплю маслица топленого бутылочку... маслом ишшо принимали за молоко-то, принесу домой, отогрею, хоть немножечко отолью похлебку вам помаслить и понесу им:
- Нате, подавитеся! У меня ж нет коровы, что ж вы с меня тянете?
А приемшик вешаить это масло, считаить да ставить:
- Была-а у тебя корова в этом году, была...
- Была, да нетути с весны, кого ж я подою теперича?
- Иди в райком, там и жалуйся.
Пойду, а там - тоже:
- У вас записана корова с начала года.
А-а, что б вам!.. Ругаюся-ругаюся, кляну-кляну, а что толку-то? Вот и носила до конца году. Так-то и жили... настрадалися, хлебнули всякого.
... В тот год* мне полегче стало еще и оттого, что Коля начал кое-что себе подрабатывать в Ленинграде. А учился в институте хорошо. До войны-то успел только восемь классов кончить, а когда вернулся и Германии, сразу в десятый пошёл, потом в институт поступать поехал и все на отлично сдал. Когда я раз приезжала к нему, так преподаватель всё-ё хвалил его: у Николая, мол, голова хорошая. Поэтому и тянула его, как бы лихо не приходилося. Помню, отрыли мы как-то весной ямку с картошкой да на радостях, что Николай заехал, сварила цельный чугунок, а ребята мои ка-ак сели возле него, так и не отошли, лупять эту картошку и едять даже без соли. А тут как раз Танька с Ряснинов пришла, да стоить так-то и всё-ё поглядываить на них, всё поглядываить, потом вышли мы с ней во двор, а она и говорить:
- Мару-усечка! Как же ты с ними будешь? - головой качаить. - Ребята-то твои почти цельный чугунок картошки сейчас улупили!
- А как хочешь, милая, так и будь.
Но ранней весной гопики выручали. Пойдёте вы с Витькой на огороды, что возле речки, вскопаить он сотки две чтоб мерзлой картошки с котелок насбирать, а как оттаить, и начнем её чистить. Шкурочка на ней то-оненькая была, так сразу вся и послезить, потом перекручу через мясорубку, поджарю... Ну да, масла не было, на сале поджаривала. Был у нас один на всех соседей такой кусок сала, и подмазать сковородку он подмазывал, а таять - не таял. Придёть так-то Мария Васильевна ко мне: дай, мол, сало это, вот и подмажить свою сковородку, а после я возьму. Так и ходили друг к другу, то соли пойдешь попросишь, то еще чего. Как ты думаешь, легче было вместе-то? Ну, а потом... А вот что потом… Вожуся я так-то раз во дворе, глядь, - цыганка идёть:
- Давай погадаю! – сразу приставать сатла.
- Отстань, - отвечаю, - сроду не гадала и не буду, всё-то вы врете.
А Бариниха, что напротив жила, очень верила в гадания эти, вот и говорю этой цыганке, чтоб отстала:
- Иди-ка ты во-он к той-то соседке, она с мужем живёть, есть у нее, чем тебе заплатить.
- А что ей сказать?
- Да нагадай, что детей трое, муж непьющшый, а от меня отстань.
Она подхватилася да к ней. И слышу, уже сидить там и турчить. Ну, видать и отгадала всё правильно, да еще и своё приплела, паразитка... потом Мария Васильевна мне передала: берегись, мол, одной женщины черной, она тебе подделаить. Ну, ушла цыганка и я-то думала, что на этом конец, скажу потом Баринихе: дура, мол, ты дура, это ж я подослала цыганку-то. Посмеемся с ней, да и всё, ан не тут-то было. На другой день побежала к ней за мясорубкой, а она и смотреть на меня не хочить, да положила эту мясорубку на порог и говорить:
- На, бери. – И прибавила: - Ты, Мария, к нам больше не ходи.
- Чаво? – опешила.
- Говорять, что ты - ведьма.
Ну да, и рядом жили, и всё вроде бы хорошо было, а теперя такое и брякнула. А как раз перед этим вызывали соседей в энкавэдэ и пытали про Баринова: что он при немцах делал, чем жил? Вызывали и меня, а я еще и сказала:
- Ну, что вы меня вызываете? Кто ж его знаить, как он жил, мне не до него было. Мне детей надо было кормить, а не за ним следить. И не тревожьте вы меня больше, и не вызывайте, ничего я про него не знаю, и говорить не стану.
А могла бы рассказать! Ведь при немцах в их доме комендатура стояла, а Баринов, видать, чем-то угодил немцам и когда другим нельзя было и носа высунуть, ему документ дали вольно ходить. Вот потом и говаривали, что он по домам шастал да брал вешшы разные, золотишко, а после войны за всё это такой дом себе отгрохал! И вот теперь этот Баринов еще и прибавил:
- Есть люди, которым голову отрубят, а они поднимаются и идут.
Во как!.. А ведь учителем был.
- Да-а, - говорю, - что-то я не видела таких безголовых... кроме тебя.
И больше говорить с ними не стала, завернулася да пошла. Думала-то, что этим всё кончится, попсихують они, попсихують и конец, а дело по-другому обернулося. Помню, умер Николай Васильевич Ермольев... добрый, умный мужик был, царство ему небесное! Пошла я попрошшаться, наклонилася так-то над ним по долгу-то христианскому… И ты знаешь, сколько народу было, так все и повытрашшылися на меня, да еще потом и судачили, будто в губы его поцеловала. Да кто ж мертвеца в губы-то целуить, я только и наклонилася… А как-то привезли соседи картошки, а ссыпать с машины не успели, ночь как раз. И вот Нинка рассказывала после всем, будто сидить она на картошке на этой, сторожить и вдруг видить: я иду... и вся - в белом!.. да подхожу к машине и лезу на нее. Вскочила она, закричала, да кубарем в хату! Во, видишь... узнала меня, значить. И ишшо. Пошла я как-то в овраг травы накосить, а навстречу ребятишки идуть, галдять, прошли мимо и вдруг что-то затихли. Обернулася, а они стоять, и шиши мне в спину показывають.
- Дети, - спрашиваю, - зачем вы это делаете?
- Да про вас, тетя, говорять, что вы ведьма и ночью коров чужих доите.
И вот, значить, надо мне в спину шиши показать, и если оглянуся, то и вправду ведьма.
- Дурачки… - засмеялася. – Ведь я услышала, что вы вдруг затихли, вот и подумала: значить, замышляють что-то. И как же мне было не оглянуться?
Стала им говорить, что все это выдумки, что все это злые люди сочиняють, но послушали они разве? А как-то навстречу и сын Баринова Колька попался, ему лет восемь было, да увидал меня и так испугался! Аж белым стал, а я и говорю:
- Что ты, бедненький? Это потому так испугался, что твоя матка про меня наговорила? Голубчик мой, иди, не бойся.
Так проскочил возле, да скореича на горку! А я и спродивилася, стою и не знаю, что делать? Вот с тех пор и хватит к соседям ходить, и уже не пойдешь, не попросишь в долг соли, да и того сала, которым сковородки всем миром подмазывали. А потом и вовсе перестала отказываться, ведьма так ведьма. А раз так-то гляжу, идёть ко мне Вера с Рясника:
- Знаешь, Марусь, прямо и не знаю, как тебе сказать...
- Давай, говори, не обижуся ни за правду, ни за кривду.
Помялася, помялася, а потом и говорить:
- Слышала я, будто ты знаешь что-то.
- А что я знаю?
- Подворожить, вроде, можешь.
- Подворожить? - улыбаюся. - Какая ж у тебя беда?
- Да с мужем у нас, с Тихоном… Всё-ё мы ругаемси.
- Да-а, - говорю, - дело у тебя плохое… Вот что, возьми-ка ты водички из святого колодца, прочитай над ней «Отче наш...», а как только твой мужик начнёть к тебе скопляться, то скорей - к этой водичке и-и - в рот ее. И держи. Когда замолчить, выплюнь. Ну а если у самой сердце взыграется, опять то же проделай, сердце и обойдется.
- Мару-усечка, неужто правда?
Ну, что мне ей надо было ответить? Сказать: дура, мол, ты дура, прожила век и этой-то байки не знаешь? Да пусть уж лучше так и останется. И сходила моя Вера к святому колодцу, и набрала водички, и пользовалася ею... Потом встретила её как-то и спрашиваю:
- Ну, как у тебя с Тихоном?
- Ой, ты знаешь... Лучше!
- Вот и хорошо, так и продолжай.
Посмеялися мы потом с Виктором над этой Верой: будить теперя всем рассказывать, как я ее вылечила. (Будет продолжение).

Фото мамы.
#ГалинаСафоноваПирусjpg82 КБ