МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).

МОЯ МАМА, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994).
(Продолжение 18)
И решила я к базару прибиваться. Но чем?.. И начала опять с оладушек. Пойду, куплю муки, картошки, напеку их... хоть раз вволю накормлю вас, а остальные продам. А раз попробовала еще и петушками заняться.

Да вот какими… Наплавил Витька из свинца формочек, а я потом… Купишь сахарку, сваришь сироп, подкрасишь свёклой, зальешь в эти формочки, палочку туда воткнешь, что б держать-то за что было, застынить он… вот тебе и петушок красненький на палочке. Красивые получалися. Пойду с ними на базар, продам, опять потом сварим, да ещё и себе на чай останется… А как-то не получилися они, застыли плохо, и ты знаешь, ка-ак сели мы, так и пососали этих петушков за вечер, и никаких сил не было остановиться...
Чем еще занималися?А после петушков ломала-ломала голову и надумала: займусь-ка одеялками. Еще мать всё-ё так-то говорила: «Учись одеялки шить. Сошьешь, а тебе за работу и принесуть. Конечно, богатства с них не наживешь, но сыта всегда будешь». И начала... Конечно, трудно было, помочь-то некому. Тебя так-то дождуся из школы:
- Доченька, помоги! Постегай со мной, а то к базару не управляюся.
Сядешь... а потом гляну так-то, а ты уткнешься носом в эту одеялку и спишь. Но выстегаю, продам... На хлеб хватало! А потом стали забирать с этими одеялками.
Ну да, по-ихнему и этого нельзя было делать. И сколько раз, бывало, схватють, приведуть в милицию и сразу:
- Где сатин взяла, где вату достала?
- Да на базаре купила! Я-то продаю, вот и мне продали.
- Может, тот человек украл.
- Ну и ловите его, я-то тут при чем?
Мучають-мучають, терзають-терзають!.. А один инспектор так привязался, что на дом стал ходить и проверять. Что делать? Так, бывало, под полом устроюся шить. Но крепко ж темно! На потолок... И стегаешь там одеялку-то эту, иглой колешь сатин, а она идёть через него и посвистываить. Ну кто ж его услышить, свист-то этот? А тебе кажется, что как раз сейчас придёть этот проверяюшшый и услышить. Как-то выборы были, а у нас в доме ну совсем есть нечего. Состегала одеялку, побежала с ней на базар, еще и не развернула ее, а меня и схватил один... Рыжий такой, противный милиционер был! Схватил, и в милицию, а там - другой сидить:
- Что, Сафонова, опять тебя привели?
Как стало мне обидно, как разрыдалася! А тот, что за столом, и спрашиваить:
- И что ты так рыдаешь? Нет ли у тебя запрещенного чего?
- Есть! - кричу. - Листовки у меня спрятаны!
И что ж ты думаешь, как стали раздевать!.. А у меня-то одёжи теплой не было, так натяну летник, под него еще каких-нибудь тряпок, и вот этот рыжий как начал их расстёгивать! Плачу, рыдаю:
- Вы с женами под ручку голосовать идёте, а меня, вдову с детьми голодными и защитить некому!
Но что поделаешь? С властью не поспоришь. Так-то и сбылися материнские слова: «Сошьешь одеяльце, а тебе и принесуть за работу. Богата не будешь, так хоть сыта». А теперь, значить, и этот кусок хлеба изо рта вырывають... А потом и еще хуже стало, ну так оголтело гонять стали, так оголтело*, что ни под полом не спрячешься, ни на потолке не усидишь. Вот и подумала: сколько ни будить это продолжаться, а десятку мне определенно влупють, один милиционер так прямо и сказал:
- Это тебя мы пока милуем, а по закону таких, как ты, судить надо. И вот если осудят... А теперь ниже десятки не дают, то отсидишь ты своё, приедешь к своим ученым сыновьям в Москву жить, а тебя к ним и не пропишут. Ты же судимая!
- Да я в Москве жить не собираюся! - говорю. - Только б детей вытянуть-выучить.
- Тогда патент бери.
- Да иди ты… какой патент? Если что и выручаю, так хватаить только на новую одеялку да детям на хлеб.
- Понимаю я... Но тебе больше нельзя так.
Что делать? Грузчиком идти работать? Так сила уже не та. Уборщицей, на сто рублей? Так столько ж буханка хлеба на базаре стоила. Идти просить помощи у государства? Нет, не так нас воспитали, уж на что лихо было… и голод, и холод терпели, а все не сдавалися. Это, видать, надо иметь натуру другую, чтоб идти да просить, а мне, бывало, как скажуть в учреждении слово обидное, так слезы и навернулися. А-а, подачки эти! Что, проживешь на них, чтолича? Это - не выход в жизни, надо искать что попрочней.
... И надумала опять к земле прирастать, ведь все предки мои на ней жили-трудилися, вот и я... Вернусь-ка к ней, родимой, опыт крестьянский есть, на бахше работала, да и с матерью на огороде толклася. Земля... хоть всего и восемь соток, у меня есть, да еще с Витькой две сотки новины у речки вскопали, посеяли просо, так сколько уродило! Пудов пять, должно, а на другой год кукурузы там насажали, зимой кашу варили. Как ты думаешь, поддержка? На земельке - не на голой кочке, прочней жизнь на ней получается. И начала с парников. Сколотил мне Витька три рамы, да еще хоть и холодновато было, но вторые оконные пришлося выдрать... А мне их Сергей Кадикин сделал. Встретилися мы с ним раз случайно, обрадовался он, много расспрашивал обо всем, а потом и говорить:
- Я нонча в городском саду сцену достраивал, артисты приедут. Приходи-ка на концерт.
А я ему:
- Сергей, у меня ж и платья-то подходяшшего нету.
- Ну что ж, приходи в этом.
- Стыдно. Люди разодетыми придуть, а я... - И еще сказала тогда: - Ты же знаешь, между нами моря.
- Нет, Мария, - улыбнулся… и грустно так! - Уродуем мы жизнь свою сами, а потом и расплачиваемся за это.
Вот так-то и поговорили с ним тогда... ну, а потом и спрашиваить:
- Как хата твоя, теплая зимой?
- Ужасно холодная, Сергей, ни-икак в морозы не натопишь!
А он и говорить:
- Это потому, что рамы у тебя одни, надо вторые вставлять. И я тебе их сделаю, вот только приду, обмеряю…
И приходить раз в костюмчике, в сапожках, в белой рубахе... Хоть и сколько лет прошло, а красивый, как и был. Ну, обмерил окна, да и присел записать у стола, а там как раз чернила с краю были прилеплены. И опрокинься пузырёк этот!.. и пролейся чернила, залей ему костюм! Я как глянула, так и обмерла, а он:
- Ничего, не волнуйся…
Да как же не волноваться-то? Ну ты подумай только, весь бок ему эти чернила залили!
- Что ж теперь делать? - бегаю возле.
А он смеётся:
- Успокойся, не огорчайся! Что костюм… Костюм - дело наживное.
Веселый был. А помер раньше меня... от рака. В последний раз встретила его как-то, а он бле-едный, осунувшийся стоить.
- Да что с тобой, Сергей? - спрашиваю.
- Занездоровилося мне чтой-то. И на работу еле хожу.
Посмотрела на него… и молоньёй пронеслося в голове-то, как сосватали меня тогда за Сеньку, а Сергей и узнал об этом, но не прибежал, не увёл к себе, как проплакала всю ночь, как утром подошла к окну, посмотрела, что он на крыльце своем стоить, ждёть... И опять, как ножом по сердцу: ну чего ж не прибежал тогда, не схватил, не увёл!.. Ну, вот, встретила тогда его уже больного, а спустя сколько-то окликаить меня на улице Настя, сестра его двоюродная да говорить:
- Марусь, ты знаешь... Сергей помер.
Сердце мое так и оборвалося:
- Ну, что ж... Царство ему небесное, - только и сказала.
А она:
- Очень тебя перед смертью повидать хотел... сестра говорила, но побоялася за тобой сходить, жена-то как примить?
Жалко, конечно. Поговорили бы с ним в последний раз, но... На том-то всё и кончилося...
А тогда сделал он мне вторые рамы, привез, сам их подогнал. Напоила его чаем... как раз Витька из деревни медку привез, наговорилися мы с ним вволю, набеседовалися, и так-то на душе у меня радостно было. (Будет продолжение).
#ГалинаСафоноваПирус
Фото: Рассказчица.jpg129 КБ