Мой брат Виктор Сафонове (1928-2013, г. Карачев), посвятил жизнь написанию романа «Троицын день», в котором...

прослеживал пути русской деревни с начала 20 века, в послереволюционные годы, в период коллективизации тридцатых годов, судьба героев в годы Великой Отечественной войны 1941-45 годов. Писала о нём по дневниковым записям, воспоминаниям, телефонным разговорам.


Слушаю, Вить… Нет, не разбудил, еще не ложилась, досматриваю передачу… Да разбирается московская элита: что такое гражданство и что с ним делать… Ладно, не заводись, не трать свои мобильные денежки на Сталина* и его окруж… да, да, конечно, но ты мне лучше скажи: сколько градусов у тебя в хате?.. Всего восемь… Хорошо, да не очень. У нас восемнадцать, и то я в двух свитерах и трех носках… Ага, конечно, жалко, что только в Италии от морозов уже больше ста замерзли… ну да, и в Европе… Может, и конец света… Ментолом тот газ называется, он при потеплении воды со дна океанов начинает подниматься и менять погоду… Да ладно тебе об их пророчестве, просто у этих майя на две тысячи двенадцатом году закончился тот камень, на котором выбивали свои предсказания, а наши предсказатели теперь и каркают: конец света, конец света!.. Ага, пока не наступил, топи свою печку пожарче. Кстати, а котлеты еще есть у тебя?.. Ну и хорошо, через неделю еще пришлю… Конечно, кошки будут смотреть в глаза, им же тоже котлеток хочется, дай и им по кусочку… а как же, и собаке. Кошки тебя от мышей спасают, собака – от воров… Пока, спокойной ночи и тебе.
(Продолжение через эти два звонка)

1981-й
«Ах ты, мой родной Карачев, как же ты выматываешь меня! Уже и к поезду пора собираться, а еще не полита высаженная капуста, не укрыта пленкой помидорная рассада и брат мечемся по огороду, а мама… Она беспомощно стоит у ступенек дома, «хлопает крыльями, и кудахчет» моему сыну:
- Глебушка, ну помоги ему! Глебушка, пожалуйста, помоги!
Жалкое зрелище.
Уже и десять минут до выхода на вокзал, а Виктор всё суетится по хате, натягивая рубашку, - «Где мой портфель, где брюки, рюкзак?» Но успели. Сели в вагон, он сразу достает блокнот и-и писать. Ну, а я читать буду, исподтишка наблюдая за ним: да, годы берут своё, - брат сидит напротив грузный, осунувшийся, и уже не шутит, как прежде. Посоветовать прилечь? Полки-то пустые.
- Некогда. Писать надо.
Но потом откинулся, закрыл глаза. Спит? Да нет, снова – за блокнот.
И приехали. Тяжело спускается со ступенек вагона, с трудом переставляет ноги… А ведь совсем недавно как же легко и счастливо… Может, и не надо говорить ему об этом? Но всё же:
- А помнишь, как недавно ездили с тобой в Брянск не поездом, а на мотороллере? – Помнит, конечно. – А теперь… Ви, силы уходят, и надо бы вам бросать огородничество.
Согласен, надо. Но как же смуро взглянул:
- Мамка не хочет… хотя ничего уже и не делает на огороде.
А как ей делать-то? Уже восемьдесят.
Опустился на лавку, понурил голову, а я... Ну почему так несправедливо устроен мир? Всю-то жизнь он пишет, пишет и ни-ичего не издано, а вот у наших местных писак, угождающих «великой и созидающей», по несколько книг вышло. Но, словно вопреки гнетущим мыслям: ведь совсем недавно какие же мы были счастливые, когда на мотороллере ездили туда-сюда меж Карачевом и Брянском! Как же благостно было в жаркий день подставлять себя напоённому ароматами леса ветру, схватывать и увозить вспыхивающие перед глазами поляны и перелески! И овевал лицо ветер, и метались сосны у дороги, и грудь наполнялась настоем полевых трав, а однажды… Вдруг завилял мотороллер, затормозил, и мы оказались в канаве.
- Ну, что ты в канаву-то съехал? - только и сказала, не успев испугаться».

И тогда оказалось, заднее колесо вдруг спустило. Что делать? До Карачева-то еще оставалось восемь километров! Но мой изобретательный брат набил покрышку травой, и мы всё же доехали до дома. На мотороллере Виктор возил на базар и маму с рассадой, на нём же ездили мы в Белые берега к озеру купаться и загорать, за грибами в лес, где однажды, уже в ноябре, набрели на рыжики, - плетьми те разметались меж молодых сосен. И насобирали их аж целую корзину! Приехав домой, поставили её перед мамой, и та только руками всплеснула. А как-то за деревней Новенькой, заехав подальше в лес, зарыли под дубом фотокассеты с переснятыми листками его романа, - боялся, что КГБ* может до него добраться. И в те времена это могло случиться запросто, ведь даже печатные машинки надо было регистрировать, а уж писать роман, напитанный неприятием социалистической идеологии, и вовсе было чревато. Правда, этого, к счастью, не случилось, так что зарытые кассеты и до сих пор лежат под тем дубом…если он еще растёт.

Фото: Виктор на огороде.
#ГалинаСафоноваПирусjpg94 КБ