Из повести Ведьма из Карачева, написанной по рассказам мамы.

Из повести «Ведьма из Карачева», написанной по рассказам мамы, Сафоновой Марии Тихоновны (1903-1994).

…Шел мне уже одиннадцатый год* и к весне повела меня мамка с собой на фабрику, куда сама ходила:

- Будешь со мной работать. Здеся хоть и трудно, но хорошо платють.

А была эта фабрика карачевского купца Собакина Ивана Ивановича, и он семью нашу хорошо знал, всё-ё отцу лавку на Ряснике открыть советовал, а когда папка помер, то, бывало, как встретить мамку, так обязательно и спросить:

- Чего, Дуняш, в лавку-то к нам не приходишь?

- Да совестно мне, Иван Иванович, у меня ж и так долгов-то...

- Ничего, приходи.

И вот пошла раз мамка к нему под праздник, а он и надавал ей и муки белой куль, и дрожжей, масла, гостинцев разных для нас, мамка раскрыла было рот, а он:

- Ну ладно, Дуняш, ладно…

А сам шу-умить с приказчиком нарочно, чтоб отец не заметил. Тот-то стро-огий был и долги в книгу обязательно записывал.

- Спасибо тебе, Дуняш, спасибо.

Да бярёть долговую книгу и-и раз… зачеркнул в ней долг.

Добрый был человек Иван Иванович, хороший, да и жена его, Людмила Васильевна… Она хоть и помешшицей была, но такой простой казалася! Даже праличом ругалася. Своих детей у неё не было, можить потому и хотела меня к себе в дом прислугой взять, но мамка воспротивилася:

- Не, не отдам. У вас приказчиков молодых много, еще с пути собьють мою Маню.

- Да нет, мы строго будем.

- Ну-у, строго... Где ж за ними уследить!

И были на этой фабрике такие дли-инные сараи поделаны, где пеньку бородили, хранили. Привела меня тогда мамка в один сарай, осмотрелася я чуть, а мне и говорять: вон из-под тех-то и тех-то бородильшыц костру вынимать будешь. Должна я была, значить, подойти к каждой, набрать в постилку костры, снести ее на грогот и высыпать в него...Что за грогот? Да он должно с нашу печку был, метра два над полом, и сейчас как сыпанёшь в него костру, так он и закрутится, костра отсеивается, отсеивается и когда, наконец, останется от нее одна брызга, то должна я ее отнести к той бородильшыце, у которой выбрала…

А раз послали меня в дом к Собакину за ножницами. Пришла я. Зашла к ним… Никого нетути. А кругом чистота, пол блястить, как зеркало! Крадусь я так-то по этому полу... к постелям, похватаюсь за одну, за другую, а они бе-елые стоять, что из снега. Думаю себе: да как же и спать-то на таких?.. должно, что на снег лечь, так на эту постель. А Людмила Васильевна, жена Собакина, где-то сидела да наблюдала за мной, и когда стала я выходить, вижу: у двери медведь на задних лапах стоить! Обмерла я прямо... И тут она как расхохочется! Уж так смеялася, так смеялася, что даже сам Иван Иванович на этот смех ее вышел. Рассказала ему, и опять они смеяться, а я подхватилася, да ла-та-та!.. уходить скореича.

А про фабрику вот что еще помню. Бывало, бягим на работу с девчатами босичком легко, быстро! А выходили рано, часам к семи, и работали столько, сколько кому нужно. Натрясешь кон-другой, а потом и отдыхаешь. Поесть с собой брали, а иногда еще и булочку какую купишь или калач за копейку, а они хоть и не из белой муки были, но до чего ж вкусны! Да еще рядом с сараями маслёнка стояла, масло там конопляное отжимали, и вот побягим туда, а масленшики булочки нам и помажуть маслом. Наешься, завалишься в кон на папуши и поспишь, потом опять работать… А раз трясу так-то лапы, а тут и приходить Коля, сын Тихона Николаевича, нашего управляюшшего. Стал в сторонке и всё смотрить, смотрить на меня, а когда я чуть ослобонилася, подошел, взял за руки и говорить:

- Такие рученьки маленькие, а делают грязную работу.

Посмотрела я на него так-то... А его-то руки белые, мягкие, да и сам чистый, выхоленный. А во чужой!.. Вот и начал этот Коля приходить, как что, и вотон! Мамка, бывало, забяжить ко мне, приподнимить папуши, а там - груши, яблоки.

А другой раз и котлетку принесёть или пирожок какой. Прознали про это наши ребяты фабричные и как начали его дразнить: в цыганчишшу, мол, влюбился, в цыганчишшу! Прямо прохода этому малому не давали, а он еще и скажить мне так-то:

- Маня, ну какая ж ты цыганка? Ты же такая красивая!

А отец-то этого Коли, управляюшшый Тихон Николаевич, такой простоватый был, добрый. Бывало... и не раз, дасть ему Иван Иванович Собакин деньги для рабочих, а он, видать, на нужды какие и растратить. Подойдёть срок нам платить, а у него и нечем. Вот потом и гоняемся за ним. Прибягим в контору:

- Где Тихон Николаевич?

- В церковь пошел.

Пустимся и туда:

- Тихон Николаевич, деньги-то наши...

- Тьфу, сотаны! - Перекрестится: - И в божьем храме, окаянные, нашли, - Ну нет у меня денег, нет!

Но все ж выташшым сколько-то, хоть понемногу, но дасть.

Да что с ним стало, когда буржуев разгромили… То, что и с другими. Он же никуда не уехал и в такой бедности жил! Правда, не в Карачеве, а там-то, на Белой горе. Дочка с ним осталася, Марусей звали, и с Колей этим уж очень похожи они были. Когда их разорили, так вышла замуж, но вскорости померла, и как-то на базаре по обличью узнала я дочку её… это уже после войны последней было. Узнала, подошла к ней да говорю:

- Скажите мне, пожалуйста, ваша мать не Скорбилина Маруся?

- Да, - отвечаить.

- Как вы, - говорю,- похожи-то...

- Да что вы, тетя! Похожи... - Ну, она лицом-то похожа, но такая зануженая*! И росточку-то... – Мама моя красавицей была.

- Да-а, милая, - говорю, - ты же, наверное, помнишь, как мама жила. Одна девочка в семье, выхоленная, вся в кружевах, её только на руках и носили... Ну да ладно, ты мне про братьев-то расскажи, их же трое было.

Она и начала:

- Виктор помер еще в двадцатом от голода и дизентерии, Вова теперь инженером в Крыму работаить, а вот Коля... - И замялася. Ну, я и поняла, что он или за границу ушел, или его расстреляли. - А вот мама рано умерла.

Ну, ясное дело. Попасть в такую жизнь из той-то, в которой жила... Тихон Николаевич хоть и из образованных был, а обеспечить её, как раньше, уже не мог. https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/

*1913 год.

*После Великой отечественной войны. 1941-1945.

*ЗанУженая – забитая, неухоженная, слабая.